—  Егорыч занимается у нас этим делом. Полмиллиона берёт за доставку, — ответил один из мужиков.

Меня сразу тревожно насторожила информация о том, что кто-то здесь целенаправленно занимается транспорти­­ро­в­­кой людей к забытой среди тайги ­ма­­ленькой сибирской деревеньке. Всего двадцать пять километров от неё до поля­ны ­Анастасии. Да ещё заламывают такую большую сумму. Значит, теперь есть желающие. Спрос рождает предложения и цену. Торг на севере мало­уместен, и я спросил:

—  Как мне найти этого Егорыча?

—  В посёлке где-нибудь. Скорей всего, у магазина. Вон, у его катера пацанята шалят, и внук Егорыча, Васятка, с ними. Он сбегает, его и попроси.

Васятка, смышлёный пацанёнок лет двенадцати, едва я только поздоровался, вдруг выпалил скороговоркой:

— Вам ехать надо? К Анастасии? Сейчас я! Мигом деда позову!

Васятка, не дожидаясь ответа, впри­прыжку побежал в посёлок. Мне ясно стало: ответ ему не нужен. Видно, все ­незнакомцы здешних мест, по мнению Васятки, имеют цель одну.

Я, расположившись на берегу реки, стал ждать. От нечего делать смотрел на воду и размышлял.

Здесь километр от берега до берега, наверно, ширина. Среди тайги, что край не виден даже с самолёта, степенно сквозь века течёт вода, что унесла она из прошлого, и следа не оставив? Что ­помнит до сих пор вода обская? Быть ­может, помнит, как Ермак, Сибири поко­ритель, прижатый к берегу Оби ­врагами, один с мечом в руках атаку ­отражал, а в воду из смертельной раны кровь его сочилась, потом вода куда-то обессилевшее тело унесла... Что покорил Ермак? Быть может, действия его на современные похожи, рэкетирские де­ла? Сравнить, наверное, сегодня может лишь река.

Быть может, значимее для реки набеги войска Чингисхана? Орда его в ­дре­в­нос­-ти великою считалась. В Ново­си­бир­ской области районный центр есть, называется Ордынское, а в нём село, и называется оно Чингиз. Быть ­может, помнит та вода, как отступали орды Чингисхана с награбленным добром, как они связали молодую сибирячку, и визирь могущест­венный умолял её и страстными речами, и влюблёнными глазами без сопротивленья, по желанью своему, поехать с ним. Молчала сибирячка, опустив глаза. Все воины, визирю подчинённые, уже сбежали, а он всё говорил ей что-то, всё любви просил. Потом на круп коня её и кошель с золотом забросил, в седло вскочил и к берегу Оби, спасаясь от погони, устремился на верном скакуне своём визирь. Погоня настигала. Визирь им золото бросал, когда пустым кошель остался, визирь с себя срывал награды дорогие за покоренье разных стран и на траву, под ноги гнавшимся за ним бросал, но сибирячку от себя не отпускал. Весь в мыле конь его к челнам на берегу Оби принёс. Визирь девицу связанную крепко снял бережно с коня и в лодку посадил. Потом запрыгнул сам. Но, пока от берега шестом толкал он лодку, стрела погони подоспевшей его пронзила.

Теченье лодку уносило. Визирь, стрелой пронзённый, на корме лежал, он даже не смотрел на то, как с воинами три челна гребных всё ближе подплывали. Он на девицу ласково смотрел, сидящую спокойно, молчаливо, и сам молчал, сил не было что-либо говорить. И сибирячка на него смотрела, потом взглянула на догонявших, чуть улыбнулась им или ещё чему-то, разо­рвала верёвки с рук своих и в воду бросила верёвки. Взялась за вёсла сибирячка молодая... И не сумели лодку с сибирячкой, в которой раненый визирь лежал, догнать военные челны.

В какое место, времена какие их унесло течение воды? И что сейчас, в мгновенье это, в памяти своей о нас уносит помутневшая вода речная?

Быть может, главным ты, река, считаешь города большие? Сейчас стоит на берегах Оби, ближе к истокам, Новосибирск — огромный город. Его размеры и величие ощущаешь ты, река? Конечно, здесь ясно мне, чего сказать ты можешь, — мол, стоков грязных много от него и воду из реки, что ранее живительной была, теперь уж пить нельзя. А что нам делать, куда грязь от заводов своих сливать? Ведь мы же развиваемся, не то что наши предки. Учёных много сейчас у нас, много городков научных с учёными вокруг Новосибирска есть. И если всякое от них в тебя сливать не будем, то ­задохнёмся сами, и так вон в городе от смрада трудно стало нам дышать, а в ­некоторых районах и вообще воняет ­непонятно чем. Ты это всё, река, понять попробуй. Знаешь ведь, какая техника сейчас у нас, и по твоей воде теперь уж не челны бесшумные, а дизель-теплоходы ходят. И мой ходил по твоим водам теплоход.

Вот интересно, помнит ли река меня? Как я на теплоходе шёл, самом большом из пассажирских теплоходов в нашем пароходстве. Не новым был, конечно, теплоход, все дизеля, винты его на ходу полном так грохотали, что в баре слушать музыку мешали.

Что самым значимым считает и в памяти своей хранит река? Раньше смотрел на её берега с высокой палубы своего теплохода, из окон кормового бара, под звуки песен и романсов Малинина:

Хотел в город я въехать на белом коне,

Да хозяйка корчмы улыбнулась мне,

На мосту, видно, мельник взгляд бросил косой,

И остался я на ночь с хозяйкою той.

Казались тогда мелкими и малозначимыми возящиеся на берегах люди. Теперь и сам среди них оказался.

Ещё я думал о том, как суметь убедить Анастасию не препятствовать мне в контактах с сыном. Странная вообще складывалась ситуация. Всю жизнь я мечтал о сыне. Представлял, как буду с ним, ­маленьким, играть. Потом воспитывать. Когда сын вырастет, станет мне хорошим помощником. Вместе бизнесом будем заниматься. Сын у меня теперь есть. И хоть не рядом он со мной, всё равно приятно осознавать, что есть на земле ­самое близкое, родное и такое желанное тобой существо. Перед отъ­ездом с огромным удовольствием я покупал для своего малыша всякие необ­ходимые детские вещи. Покупать-то покупал, а вот удастся ли вручить — ещё вопрос. Если бы родился мой сын от нормальной женщины, деревенской или городской, не важно, всё было бы просто и ясно. Любой женщине было бы приятно, что отец о ребёнке беспокоится, старается обеспечить его всем необходимым, принять участие в воспитании. Если не делать этого добровольно, многие женщины на алименты подают. Но Анастасия — таёжная отшельница, и у неё свои взгляды на жизнь, своё понимание ценностей. Она ещё до рождения сына заявила мне: “Hикакие материальные блага в твоем понимании ему не нужны. Он будет иметь всё изначально. В тебе возникает желание принести младенцу какую-нибудь бессмысленную побрякушку, но она ему не нужна совершенно. Она нужна тебе для самоудовлетворения: “Какой я хороший, забот­ли­вый”.

Hадо же такое сказать: “Hикакие материальные блага ему не нужны”. А что же тогда может дать родитель новорождённому? Особенно отец? Воспитывать грудного ребёнка по-отцовски ещё рано. Как тогда выразить своё отношение к нему? Свою заботу как тогда выразить? Мать грудью кормит, ей легче, она уже при деле, а отцу что делать? В цивилизованных условиях быта можно помогать по хозяйству, по дому, заниматься ма­териальным обеспечением семьи. Но Анастасии всего этого не нужно. Ничего нет у неё, кроме полянки таёжной. Её хозяйство как бы само себя обеспечивает и её полностью обслуживает, а значит, и малыша тоже станет обслуживать, как увидит, что он от неё. Вот интересно, за какие деньги приобрести себе такое можно? Купить земли гектаров пять или в аренду долгосрочную приобрести сейчас не так уж сложно, но как и за какие деньги купить любовь и преданность волчицы, медведицы, букашек и орла? Пусть самой Анастасии ничего не нужно из достижений нашей цивилизации, а ребёнок почему должен страдать от такого мировоззрения матери? Даже игрушек нормальных лишён ребёнок. Она и тут по-своему всё видит. “Hе нужны ­ребёнку бессмысленные побрякушки, вредят они ему, от Истины уводят...” — говорит она.

Похоже, в её высказываниях есть приличный перегиб или суеверие сплошное. Не зря же человечество для детей столько много разных игрушек на­изо­б­ре­­тало? Но, чтоб не спорить с Анастасией, я погремушек покупать не стал, а купил детский конструктор с надписью на коробке: “Игра для развития интеллекта у детей”. И одноразовых подгузников, которыми весь мир пользуется, накупил. И питания детского тоже накупил. Оно меня просто восхитило удобством приготовления. Открываешь коробку, в ней герметично запечатанный пакет из водонепроницаемой фольги. Hожницами надре­заешь пакет, засыпаешь содержащийся в нём порошок в теплую воду, размешиваешь, и всё готово. Порошок разный бывает: из гречки, из риса, из злаковых культур.

Ещё на коробке написано, что в нём содержатся разные витаминные добавки. Помню, раньше, когда ещё моя дочь Полинка совсем маленькой была, за питанием каждый день в домовую кухню ходить приходилось, а тут накупил коробок и корми своего ребёнка без проблем. Даже варить необязательно. Разбавил в воде, и всё. Я знал, что Анастасия воду себе не кипятит, и поэтому, прежде чем покупать много, купил одну коробку. Попробовал разбавить содержащийся в коробке порошок водой комнатной температуры — он растворился. Я попробовал на вкус — нормальный вкус, только пресный, потому что без соли, но для детей, наверное, и нужно без соли. Я решил, что никаких своих аргументов против этого порошка Анастасия найти не сможет. Абсурдно отказываться от такого удобства. Да и мир наш технократический зауважать ей придётся. Hе толь­-ко оружие он производит, но и о детях ­думает. Но больше всего из сказанного Анаста­сией меня беспокоило, и прежде всего своей непонятностью, следующее: Анастасия говорила, что для того, чтобы я мог общаться с сыном, мне необходимо достичь определённой чистоты помыслов, внутренне очиститься. Hе понятно только, что конкретно я должен чистить у себя внутри.

Понятнее стало, если бы она сказала, что надо побриться, не курить, когда к ребёнку подходишь, одежду почистить. Но она — про осознанность, про внутреннее очищение. А где же эта щетка продаётся, с помощью которой внутри что-то там очистить можно? Да и что уж такого слишком грязного во мне? Пусть не лучше я других, но и не хуже. Да если каждая женщина подобные требования начнёт к мужчинам предъявлять, это же сплошное чистилище нужно будет устраивать для человечества. Hезаконно это. Вот я и вёз Анастасии выписку из Гражданского кодекса, где сказано, что один родитель не имеет права безосновательно лишать другого видеться со своим ребёнком, даже если разведены родители. Конечно, законы наши для Ана­ста­сии мало что значат, но всё же это тоже аргумент немаловажный. Законам ведь большинс­тво людей следует. С Ана­ста­сией тоже можно было бы поговорить более жёстко. Права на ребёнка у нас с ней должны быть равными. Раньше у меня и была мысль поговорить с ней пожёстче. Но теперь засомневался в своём первоначальном решении и вот почему. В моём рюкзаке, помимо всего прочего, были письма читателей. Hе все я их взял с собой, потому что писем очень много приходит. Они и в рюкзак все не вместились бы. Во многих письмах читатели с пониманием относятся к Анастасии. Называют её мессией, таёжной феей, Богиней, стихи и песни посвящают. А некоторые с ней как с другом самым близким говорят. Этот поток писем заставлял и меня тратить усилия на осмысливание действий своих и высказываний.

Сидеть на берегу у катера Егорыча мне пришлось часа три. Близился вечер, когда я увидел двух приближающихся ко мне мужчин и внука Егорыча с ними. Первый, пожилой, выглядел лет на шесть­десят, в брезентовом плаще и резино­вых сапогах, с раскрасневшимся лицом, явно подвыпивший, потому что шёл, слегка покачиваясь. Второй, моложе, лет тридцати, крепкого телосложения. Когда они подошли поближе, я увидел: в тёмно-русые волосы молодого сибиряка вплетались седые пряди. Мужчина, который постарше был, приблизившись ко мне, сразу сказал:

—  Здорово, путник! К Анастасии собрался? Довезём. Пятьсот тысяч за провоз готовь и две бутылки в придачу.

Мне уже было понятно — я не единственный, кто пытается добраться к Анастасии, потому и плата так высока. Для них я очередной паломник в места проживания Анастасии. Но всё же спросил:

—  Почему вы решили, будто бы к какой-то Анастасии мне надо, а не просто в деревню?

—  В деревню так в деревню, всё равно пятьсот приготовь. Если нет пятьсот, так и в деревню не повезём.

Егорыч говорил со мной не очень-то дружелюбно.

“Такую большую сумму берут за перевозку, а разговаривают недружелюбно, — подумал я, — с чего бы это?”

Выбора тем не менее не было, и мне пришлось согласиться. Hо Егорыч вместо того, чтобы обрадоваться деньгам и, главное, двум бутылкам водки, за которыми он послал своего младшего напарника, ещё более неприязненно отнёсся ко мне. Сел рядом на камень и бормочет сам себе:

— В деревню... Какую деревню? Шесть домов едва живых — вся деревня. Да никому не нужна эта деревня.

—  И часто вам приходится возить гостей к Анастасии? Хороший бизнес ­получается на перевозке? — спросил я Егорыча, чтобы затеять разговор и смягчить его неприязнь. Hо Егорыч ответил с раздражением:

—  А кто их звал в гости? Прутся придурками непрошеными. Hичего их не останавливает. Она их приглашала? Приглашала? Hе приглашала она! Одному рассказала про жизнь. Книжку он написал. Ладно. Пиши. А зачем вы­давать место? Мы ж не выдавали. А он один раз встретился — и про жизнь написал её, и место выдал. Даже бабы поняли: не будет ей покоя, если выдавать.

—  Вы книжку, значит, читали об Анастасии?

—  Книжек я не читаю. Сашка, напарник мой, книжками зачитывается. А тебя мы не сразу в деревню доставим. Далеко. Движок у катера слабоват стал. Дойдём до избушки рыбачьей — там пере­ночуем. Утром Сашка дальше тебя доставит, пока я рыбачить буду.

—  Пусть так, — согласился я и подумал: “Хорошо, что не знает Егорыч, что я и есть автор книжки про Анастасию”.

Сашка, напарник Егорыча, принёс водку. Потом они уложили в лодку рыболовные снасти, и тут внук Егорыча, Васятка, чуть было не сорвал поездку. Он стал просить у Егорыча денег на новый радиоприёмник.

— Я уже шест под антенну притащил, придумал, как его поставить, — говорил Васятка, — и провод для антенны у меня есть. Антенну в приёмник когда включишь, много разных станций ловиться будет.